Хлебно-мандариновый роман



— Пош­ла вон! — боль­шой Ло­моть Хле­ба с об­ло­ман­ной вер­хней ко­роч­кой злоб­но зыр­кнул на кош­ку, пы­тав­шу­юся за­цепить его длин­ным ког­тем и из­влечь из ще­ли меж­ду нож­кой сто­ла и бо­тин­ком ка­кого-то пь­яно­го му­жика.

Кош­ка воз­му­щен­но фыр­кну­ла:
— Зат­кнись, еда не раз­го­вари­ва­ет.
— Я те­бе не еда! — от гне­ва под­сохшая по­вер­хность Лом­тя пош­ла тре­щина­ми.

Зло­получ­ный бо­тинок ше­вель­нул­ся и кош­ке уда­лось вы­тащить Хлеб на­ружу.

— И то вер­но… — през­ри­тель­но ска­зало жи­вот­ное, об­ню­хав до­бычу. — Ик­ру с те­бя сож­ра­ли всю, а без нее, — ко­му ты ну­жен?



Ра­зоча­рован­ная кош­ка от­пра­вилась об­сле­довать ос­татки праз­днич­но­го сто­ла, а Хлеб тя­жело вздох­нул, вспо­миная свою ко­рот­кую, но на­сыщен­ную жизнь.

Ка­жет­ся, сов­сем не­дав­но он был та­ким све­жим, ру­мяным и мя­конь­ким! Из­вле­чен­ный из жар­кой пе­чи, он ле­жал, за­вер­ну­тый в хол­що­вое по­лотен­це, как ска­зоч­ный Ко­лобок. Ос­ты­вал!

По­том Хо­зяй­ка гор­де­ливо де­монс­три­рова­ла боль­шой аро­мат­ный ка­равай гос­тям. «Да не­уж­то са­ма ис­пекла?» — спра­шива­ли они изум­ленно, с нас­лажде­ни­ем вды­хая за­пах све­же­ис­пе­чен­но­го хле­ба. «А то!» — от­ве­чала она, лю­бов­но про­водя паль­чи­ком по за­жарис­той ко­роч­ке.

Ле­жа на боль­шом под­но­се, Хлеб наб­лю­дал, как за­пол­ня­ет­ся раз­но­об­разны­ми блю­дами стол, рас­став­ля­ют­ся та­рел­ки, рас­кла­дыва­ют­ся вил­ки. «Ин­те­рес­но, ку­да ме­ня пос­та­вят?» — ду­мал он с лег­ким бес­по­кой­ством, гля­дя, как мес­та на сто­ле ос­та­ет­ся все мень­ше.

«А вот и ман­да­рины!» — на бу­фет ря­дом с Ка­рава­ем опус­ти­лась на­ряд­ная пле­теная кор­зинка, на­пол­ненная не­боль­ши­ми оран­же­выми пло­дами. Ман­да­рины бы­ли вы­ложе­ны вы­сокой гор­кой, — очень кра­сиво, но не­ус­той­чи­во. Кто-то из сну­ющих ту­да-сю­да лю­дей на хо­ду за­дел бу­фет и вер­хняя ман­да­рин­ка ска­тилась вниз, вы­пав из кор­зи­ны. Она ед­ва не сва­лилась на пол, но, к счастью, за­цепи­лась за блю­до, на ко­тором по­ко­ил­ся Хлеб.

— Ах, ес­ли бы не вы, я бы раз­би­лась! — по ко­жице оран­же­вой кра­сави­цы про­бежа­ла дрожь. — Вы мой спа­ситель! Та­кой боль­шой и силь­ный, на­деж­ный!

От та­ких пох­вал Хлеб по­чувс­тво­вал внут­ри жар, как буд­то его сно­ва су­нули в печь.

— Ну что Вы, пра­во! — сму­щен­но за­бор­мо­тал он, чувс­твуя, как от неж­но­го ман­да­рино­вого аро­мата пу­та­ют­ся мыс­ли и от­по­тева­ет ниж­няя ко­роч­ка.

Ман­да­рин­ка ле­жала ря­дом, — та­кая близ­кая, и в то же вре­мя, та­кая не­дос­тупная. Хле­буш­ку хо­телось при­жать­ся к яр­кой по­рис­той ко­журе сво­им шер­ша­вым бо­ком, по­чувс­тво­вать всю ее уп­ру­гость, доб­рать­ся до соч­ных до­лек и пе­рес­чи­тать скры­тые в тай­ных глу­бинах кос­точки. И Ман­да­рин­ка, ка­залось, по­чувс­тво­вала эти же­лания.

Они по­забы­ли, что вот-вот нач­нется зас­толье. Они пе­рес­та­ли ви­деть про­гули­ва­ющих­ся по ком­на­те гос­тей, слы­шать ис­тошно ору­щий те­леви­зор и ощу­щать ре­аль­ность про­ис­хо­дяще­го. В эти ми­нуты в ми­ре су­щес­тво­вали толь­ко двое: Хлеб и его воз­люблен­ная Ман­да­рин­ка.

«Хлеб, хлеб! Где хлеб?» — гру­бый муж­ской го­лос вы­дер­нул влюб­ленных из слад­ких грез. Ос­трый, как брит­ва, нож взмет­нулся над Ка­рава­ем и рас­сек его над­вое.

— Нет! Нет! — за­рыда­ла Ман­да­рин­ка, ста­ра­ясь не ви­деть, как нож про­дол­жа­ет свою ра­боту, прев­ра­щая лю­бимо­го в гор­ку хлеб­ных лом­ти­ков.

Лом­ти­ки сло­жили на та­рел­ку и пос­та­вили на стол, а Ман­да­рин­ка ос­та­лась в оди­ночес­тве, прик­ры­тая сал­феткой, на ко­торой рань­ше воз­ле­жал ее воз­люблен­ный.

«А вот и на­ша Ико­роч­ка!» — Хлеб уви­дел, как из ма­лень­кой хрус­таль­ной ва­зоч­ки ему пло­то­яд­но улы­ба­ет­ся ка­кая-то крас­ная мас­са, сос­то­ящая из мел­ких по­луп­розрач­ных ша­риков. Он по­чувс­тво­вал, как его лом­ти­ки ак­ку­рат­но пок­ры­ва­ют сли­воч­ным мас­лом. За­тем се­реб­ря­ная ло­жеч­ка с длин­ной изог­ну­той руч­кой приб­ли­зилась к ва­зоч­ке и, за­чер­пнув алых зер­ны­шек, ос­то­рож­но вы­ложи­ла их по­верх мас­ла.

Ик­ра на­чала рас­ползать­ся по всей по­вер­хнос­ти Хлеб­ных Лом­ти­ков, об­во­лаки­вая их, об­те­кая, про­питы­вая гру­бым мор­ским за­пахом и солью.

— Прав­да же, я хо­роша? — жар­ко шеп­та­ла каж­дая Ик­ринка, ед­ва не рас­плав­ляя слой мас­ла. — И за­меть, — нам­но­го до­роже, чем эта глу­пыш­ка Ман­да­рин­ка.

— Но я люб­лю ее! — Хлеб пы­тал­ся стрях­нуть се­бя бес­сты­жую бес­тию, но та толь­ко сме­ялась и все креп­че увя­зала в мас­ле.

— Да что ты вы­кобе­нива­ешь­ся? — воз­му­тилась сто­яв­шая ря­дом в гра­фин­чи­ке Вод­ка. — Где это ви­дано, что­бы Хлеб с Ман­да­рин­ка­ми лю­бовь кру­тил?! Ты что, Бис­кви­том се­бя во­зом­нил? Пи­рогом эк­зо­тичес­ким? Не каж­до­му счастье вы­пада­ет с Ик­рой на од­ном сто­ле сто­ять, а тут… — Вод­ка не­году­ющее за­буль­ка­ла, раз­ли­ва­ясь по рюм­кам.

«Ну, бу­дем!» — раз­дался не­затей­ли­вый тост и Вод­ка от­пра­вилась в ув­ле­катель­ное пу­тешес­твие по зна­комо­му мар­шру­ту. Хлеб, Ик­ра, Мас­ло, — все сме­шалось, зак­ру­жилось, смя­лось под на­пором жад­но жу­ющих че­люс­тей…

Хлеб не знал, сколь­ко про­дол­жа­лась эта ди­кая вак­ха­налия. Вод­ка ве­село жур­ча­ла, огур­чи­ки про­вожа­юще хрус­те­ли, блю­да и са­лат­ни­ки пос­те­пен­но опус­то­шались. За сто­лом то сто­ял гром­кий хо­хот, то вдруг за­тяги­валась пес­ня, — нес­трой­ная, но ду­шев­ная.

Опус­то­шен­ный и пос­тыдно пав­ший под на­тис­ком Ик­ры Хлеб с за­мира­ни­ем сер­дца наб­лю­дал, как вре­мя от вре­мени чья-то ру­ка ны­ряла в кор­зинку на бу­фете, дос­та­вая оче­ред­ную Ман­да­рин­ку. Ле­тела в раз­ные сто­роны гру­бо ра­зод­ранная ко­жура, ос­трые зу­бы впи­вались в мяг­кую плоть жер­твы и слад­кий сок брыз­гал, как кровь из ра­ны.

Хле­бушек ис­крен­не на­де­ял­ся, что его лю­бимая из­бе­жит злой учас­ти сво­их сес­тер, и ее не най­дут в склад­ках бе­лос­нежной сал­фетки, став­шей сви­детель­ни­цей их ро­ман­ти­чес­кой тай­ны. Но…

Ког­да тол­стые во­лоса­тые паль­цы на­чали сры­вать оран­же­вый на­ряд с его воз­люблен­ной Ман­да­рин­ки, Хле­бушек по­нял, что жизнь кон­че­на. Он знал, что бес­си­лен про­тив этих ог­ромных, нас­квозь про­питан­ных вод­кой чу­дищ. Он знал. И все же, стрях­нув с се­бя ос­татки не­навис­тной Ик­ры, ло­мая кор­ку и раз­бра­сывая вок­руг крош­ки, он ри­нул­ся на вра­га, как разъ­ярен­ный бык.

Ник­то не по­нял, что про­изош­ло и ка­ким об­ра­зом ку­сок хле­ба уго­дил пря­мо в лоб од­но­му из гос­тей. Да и что мо­гут по­нять лю­ди, ког­да праз­дник уже поч­ти за­вер­шен и стол, а с ним и ком­на­та, на­поми­на­ют по­ле бит­вы? Но удар дос­тиг сво­ей це­ли, — ру­ка раз­жа­лась, и Ман­да­рин­ка ока­залась на сво­боде. Упав на пол, она по­кати­лась пря­мо к сто­ящей в уг­лу ёл­ке и скры­лась в хвое низ­ко опу­щен­ных вет­вей.

— Про­щай, лю­бимая! — шеп­нул ей в след счас­тли­вый Хле­бушек и ус­та­ло за­мер, при­дав­ленный бо­тин­ком к нож­ке сто­ла.
6.01.2017г.